; ; ; ;

Рай в мыльных облаках

В Стамбуле хаммамов, наверное, столько же, сколько и мечетей. То есть очень много. Исламская традиция требует от правоверного и душевной, и телесной чистоты. Чистота – половина веры! Этот тезис подтвердил шейх Хасан-эфенди в Конье, обратив внимание именно на метафизику хаммама: «Правоверные в хаммаме не моются, а буквально очищаются. очищение тела и мыслей происходит здесь одновременно».

И я отправился в хаммам, чтобы самому испытать эту комплексную процедуру, выбрав для абсолютной аутентичности исторические бани – Чемберлиташ (Cemberlitas hamami). Построенные в 1584 году, в разное время они назывались и в честь своей основательницы Валиде Султан‐хаммамы (то есть бани матери султана), и Гюль‐хаммамы (бани роз). Но закрепилось все‐таки нынешнее название. Сегодня эти бани входят в перечень главных достопримечательностей, до которых, кстати, рукой подать: и Колонна Константина, и Капалы Чарши – подземный город‐базар, и мечеть Фатих, и торговые ряды, где вызревали когда‐то многочисленные заговоры янычар. Впрочем, и до Султан‐ахмета, Айя‐Софии, ипподрома совсем недалеко.

 

Мраморная испарина

Нурбану, жена султана Селима II (в девичестве, кстати, венецианка Сесилия Баффо), вошла в историю не только как жестокая правительница гарема и одна из ключевых фигур женского султаната, но и как неутомимый пропагандист личной гигиены. Апокрифы утверждают, будто Нурбану приказала одалискам омываться пеной квилайи (мыльного дерева), а евнухам – чистить зубы трижды в день. Вот она‐то и повелела великому Мимару Синану построить общественную баню возле Чемберлиташа – «сгоревшего камня» – пострадавшей во время пожара колонны, которую некогда венчала статуя императора Константина. Опоясанная металлическими обручами, она и сейчас стоит там же... Специалисты отмечают оригинальность архитектуры этих бань. Снаружи парная – харарет – квадратной формы. Но внутри круглая. А 12 колонн, в свою очередь, превращают круглый зал в многоугольник. Посреди харарета – мраморное возвышение, похожее на тюбетейку. Это гёбекташ, то есть «камень для живота», на котором и происходит основное действо. И установлен был он по приказу великого визиря Кёпрюлю Мехмед‐паши аж в XVII веке. Вместо ожидаемого обжигающего пара русской бани, принуждающего клониться к полу, в харарете царит влажная испарина. Это результат действия горячего воздуха, поступающего по специальным трубам и согревающего пол.

Знаменитые бани Стамбула

Европейская часть
Джагалоглу-хаммамы, Чемберлиташ-хаммамы

Азиатская часть
Чинили-хаммамы, Эски-шифа-хаммамы

Кейф на гёбекташе

Последовательность ритуала очищения такова. Раздеваешься в отдельной кабинке. Оборачиваешь вокруг бедер клетчатое полотенце. Идешь в парную. Сначала ложишься на гёбекташ. Лежишь на животе, неспешно рассматриваешь прожилки мрамора, а ласковый жар прогревает насквозь и волнами гуляет по телу. На жарком камне пыль ненужной эрудиции исчезает. Мозг оглушающе пуст и пенисто свеж, будто промыт ледяным нарзаном. Именно это состояние, предшествующее мистическим откровениям, суфии называют «кейф». Тонкие ручейки пота покрывают тело, как Гулливера – путы лилипутов. Вьются жгутиками, щекочут. Можно, конечно, перевернуться и преть дальше. Но зачерпываешь пластиковой шаечкой‐пиалкой прохладной воды, выливаешь на себя, и снова распластываешься на жарком мраморе. Счет времени потерян. Иллюзорность его очевидна. Нет ни прошлого, ни будущего. Есть одно нескончаемое настоящее, пульсирующее толчками крови в кончиках пальцев. Будто со стороны наблюдаешь, как тело тает, становится все меньше, но душа накрепко пригвождена солнечными лучами, падающими через круглые оконца в своде, к каменному ложу. И вот уже пери спускаются с неба и настойчиво щекочут пятки... Разлепив веки, сквозь мокрые ресницы в радужном ореоле вижу усатого банщика с клетчатым полотенцем вокруг бедер. Он‐то и теребит меня за пятку. Не пора ли, эфенди, делом заняться?

Пытка наслаждением

Жесткой рукавицей-кесе из конского волоса, смоченной в мыльной воде, банный жрец Чавдар пользует мое тело до абсолютной бордовости. Кожа тлеет и, кажется, вот‐вот обуглится. Но языки пламени, охватившие мою плоть, нежны и ласковы. Чавдар ополаскивает меня несколькими водами. Тело становится невесомым, и лишь голова, будто якорь, не дает ему взлететь. Но душа! Душа устремляется к небесам, и ничто не в силах помешать ей... Кстати, о «летящей душе» в одном из своих писем чешскому маркграфу N, с восторгом писал Джакомо Казанова. Проживая в Будапеште, он регулярно посещал хаммам Рудаш возле горы Геллерт. Англичанин Джеймс Юстиниан Мориер устами героя своего романа «Похождения Хаджи‐Бабы» также допускает неземные сравнения: «Я приказал натирать тело поярковой рукавицей... И очень скоро уподобился парящему ангелу!» Венгерский еврей Арминий Вамбери, переодевшись дервишем, исходил Османскую империю вдоль и поперек. Среди достоинств мусульманского мира отмечал «повсеместную искренность в вере... преклонение младших перед старшими... общение мужей с женами не всякий час, а лишь по прихоти мужа». Называя хаммам «величайшим чудом», Вамбери отмечал: «...В жарком климате традиция многократных омовений не есть только исполнение святого обета быть чистым в мечети, но и бытовая традиция, спасающая целые народы от многих болезней». Леди Монтегю – вот уж действительно «тихий омут» холодной британской натуры! – в «Константинопольских письмах» описала хаммам так вдохновенно, что не оставила равнодушным Жан‐Огюст‐Доминика Энгра, создавшего по мотивам ее «Писем» не менее впечатляющее живописное полотно, поражающее эротическими фантазиями и академизмом натуралистичных подробностей. Словом, хаммам – достойный аргумент в пользу оттоманского владычества. Адским мукам блошиных укусов и чесотки, телесному зловонию покоренных европейцев османы предложили достойную альтернативу – блаженство термальных водных процедур, благоухание ароматических масел и гарантированный полет души в заоблачные выси. Надир Максуд, врач‐дерматолог и владелец небольшой бани в окрестностях Бурчы, физиологическое блаженство рассматривает в медицинском ракурсе: «Рукавицей снимается не только грязь, но главное – мертвая, ороговевшая кожная ткань. То, что косметический скраб удаляет месяцами, банщик делает за полчаса. Поры кожи открываются полностью, кровь свободно растекается по капиллярам, а “гнилостные соки” и шлаки – Авиценна считал их причиной многочисленных заболеваний – выходят. Можно свободно вздохнуть и начинать жизнь заново». Банщик продолжает священнодействовать: взбивает в ведре облако мыльной пены, опускает в нее полотняный мешок, напомнивший наволочку, и начинает мыть меня. Но это даже не мытье, а доведение чистоты до блеска. Млеешь и томишься под ласковым мыльным теплом. И истома эта в белой пене достойна единственной аналогии – праведник средь райских облаков.

Зачем стремиться в рай?

Но приходит время кульминации. Тело подготовлено для пытки. Чавдар проводит большим пальцем по позвонкам, упирается ладонями в плечи. Есть ли смысл конкурировать с Пушкиным в живописании удовольствий? Бессмысленность очевидна. Потому перечитайте «Путешествие в Арзрум» – там все точно описано. Могу подтвердить, что за последние 170 лет никаких изменений в действиях банщика не произошло – ни одной новации, ни единой корректировки! И наконец, последнее омовение в трех водах – горячей, теплой и прохладной – восточное сладострастие противится температурным контрастам. Пребывание в хаммаме закончилось буднично – у буфетной стойки. Вспомнив предостережение Авиценны о том, что «вредно для печени питие холодной воды после бани», ледяному Sprite предпочел чай. А ночью снилась мне мыльная пена, пахнущая шербетом. И толпы праведников бродили по райским облакам, пронзенным насквозь солнечными лучами. И архангел Джабраил с клетчатым полотенцем вокруг бедер призывал всех на огромный гёбекташ. Даже во сне я ощущал радость познания истины. Теперь я знал, ради чего стремятся в рай.