; ; ; ;

Карьера = личность

Что такое быть пионером волею судеб, знает Юрий Абрамович Башмет – российский альтист, дирижёр, педагог, общественный деятель. В интервью он рассказал о маме, о пути к славе, о случайностях и поисках любимой музыки, о НАСТОЯЩЕМ и о многом другом. Из этой статьи вы узнаете, почему Юрий Абрамович предпочитает автомобили Mercedes-Benz и почему не доверяет машинам.

Как вы стали музыкантом?

Моя мама решила, что надо меня учить музыке. Её основная цель была – занять меня чем-то, чтобы я не болтался бесцельно на улице. Однажды, когда мне было восемь лет, мама встретила меня у школы и, провожая домой, рассказывала про скрипку. В тот момент мой мир, казалось, обрушился, мне ужасно не хотелось заниматься музыкой. Когда мы вошли в квартиру, я увидел на столе футляр со скрипкой. Чтобы не расстраивать маму, я согласился учиться на ней играть.

Мама не раз пыталась найти увлечение, которое оказалось бы мне по душе. Попыток было много. например, я занимался рисованием и фехтованием. В то время, посмотрев кинофильм «Три мушкетёра», многие мальчишки захотели заниматься фехтованием. У меня неплохо получалось фехтовать, я даже получил юношеский разряд, но пришлось бросить этот спорт, т.к. маме кто-то сказал, что в процессе занятий фехтованием кисть руки потеряет гибкость, необходимую для игры на скрипке.

Поначалу учёба игре на скрипке мне не доставляла радость. У нас дома не было проигрывателя грампластинок, единственным источником музыки был телевизор – «Голубые огоньки» и другие программы. У папы был хороший голос, он часто пел песни Магомаева, иногда просил меня саккомпанировать ему. Я не знал ноты, подбирал мелодии («Очи чёрные», «Куба – любовь моя») на слух. Любопытно, что у меня очень хорошо получалось играть на фортепьяно. Это же обязательный инструмент для струнников. Педагоги по фортепьяно не раз предлагали мне перейти в класс рояля. Один выдающийся профессор – Александр Эдельман, заведующий кафедрой консерватории, говорил, что ему нравится моё туше (звукоизвлечение), поэтому мне стоит играть именно на рояле.

Позднее, в возрасте 13-18 лет, я продолжал ходить в музыкальную школу, учился играть на скрипке, а для души играл на гитаре. У меня появился ансамбль, мы пели песни Beatles, зарабатывая выступлениями деньги.

Любопытно, что в этом возрасте юноши и девушки что-то такое знают, что взрослым уже неведомо, а детям ещё непонятно. Подростки подсознательно отчётливее всех остальных чувствуют моду, различные тенденции, в том числе и в музыке. Эту особенность невозможно описать словами. Именно благодаря этому чувству вдруг, после выхода альбома Abbey Road, Beatles перестали быть для нас кумирами.

Мой мир опять изменился, я задумался, что делать дальше. К тому времени я был одним из трёх музыкальных лидеров в своём классе в школе во Львове. Один позднее выиграл конкурс Паганини в Генуе, а девушка, Женя, сегодня работает в Нью-Йоркском филармоническом оркестре. Из нашей тройки девушка была самой трудоспособной, я был самый музыкальный, а третий – самый техничный.

К этому моменту я думал, что за спиной прожитая жизнь. Я уже зарабатывал деньги, но с уходом Beatles я лишился радости, любимого увлечения. Песня Come together стала вершиной и финалом любимой группы, место которой ничто не могло занять.

Я начал поиски. Города Львов и Вильнюс были мощными культурными центрами Советского Союза вблизи границ Европы. Они были более продвинутыми в плане новых музыкальных течений, чем Москва. В этих городах я высоко котировался как гитарист, интересовался гитарой и не мог пропустить появления Джимми Хендрикса, которого поначалу всей душой не принял. Я не понимал, зачем нужен искажённый звук гитары? Не понимал импровизации вне тональности. Beatles ведь были очень мелодичными и гармоничными, хоть и экспериментировали с искажением звука.

Потом, с годами я осознал, что я зря сразу не принял Джимми Хендрикса, понял, что он – очень мощное явление в мире музыки. Отмечу, что джазом я не увлекался. Меня не очень тянул и Владимир Высоцкий, поскольку я слушал музыку, а не слова.

Я долго выбирал и, наконец, нашёл музыку, которая мне понравилась – это американский джаз-рок – группы Blood, Sweat & Tears, Chicago, Earth, Wind & Fire… Я попробовал играть эту музыку, в группе появились труба, саксофон, тромбон, но понял, что у нас получилась жалкая копия желаемого, хотя наши выступления доставляли удовольствие публике.

Когда я понял, что по всем музыкальным направлениям нарисовался тупик, мне помог (вы будете смеяться) Владимир Ильич Ленин: вдруг объявили о проведении всеукраинского музыкального конкурса молодых исполнителей, посвящённого 100-летию Ленина. Представители всех музыкальных школ-десятилеток Украины (одесской, киевской, львовской, харьковской, донецкой) приехали в Киев. Я тоже приготовился и приехал, чтобы участвовать. Когда я начал готовиться, мысли о джаз-роке и Джимми Хендриксе медленно отступили. Подготовка – это многочасовые ежедневные занятия. В этот момент я стал задумываться о той музыке, которую играл. Стал экспериментировать с ней – менять фразы, агогику, звук… Понял, что это очень интересно, в этом есть импровизация, причём гораздо более тонкая, чем в джазе или в любом другом жанре. Увлёкся этим.

Когда я приехал на конкурс, оказалось, что я – единственный альтист. Альт раньше не считался сольным инструментом, причём во всём мире. Организаторы конкурса задумались, с кем меня сравнивать, если я единственный альтист? Поначалу решили, что меня не допустят до конкурса. Тогда моя учительница Нина Вишневская устроила жуткий скандал: ребёнок подготовился, приехал… В итоге было решено прослушать меня вместе со скрипачами. Когда конкурс завершился, выяснилось, что у меня самый высокий балл – первая премия. Тогда председатель жюри конкурса сказал, что это будет анекдот на весь мир: альтист победил на конкурсе скрипачей. Жюри решило не присуждать премии, а всем шестерым музыкантам, кто вышел в финал, сделать подарки и вручить грамоты, как победителям конкурса.

После этого конкурса мама меня привезла в Москву, где меня прослушал Фёдор Дружинин – великий музыкант и гениальный учитель. Он сказал, что мне надо приехать через год и поступить в консерваторию. Так и случилось. Живя в общежитии, я каждый вечер слышал, как играет какая-нибудь группа (барабаны, гитара), меня порой мучила ностальгия.

Но потом по жизни так случилось, что я оказался пионером в нескольких областях. Такая судьба. Например, первый сольный концерт альтиста в миланском Ла Скала был мой, в Амстердаме в зале Консертгебау – то же самое. В Париже, Токио, Нью-Йорке и многих других городах – та же история.

В Карнеги-холле выступал знаменитый альтист Уильям Примроуз, но он выступал не один, а, например, в дуэте с Яшей Хейфецом, в квартете или с оркестром.

До меня никто из альтистов не мог собрать зал на сольный концерт альта с роялем. Я много играл в Малом зале Московской консерватории. Многие люди не попадали на мои концерты, было понятно, что нужна большая площадка. Однако Большой зал никогда не давали альтисту, поэтому пришлось ломать традиции. Два года я бился за Большой зал. В итоге был успешный концерт. Я волновался, придет публика или не придет, но Владимир Захаров, директор Большого зала, подошёл ко мне перед самым выступлением и сказал: «Иди, не волнуйся: полный зал».

Нравилась ли вам какая-то другая музыка, кроме джаз-рока?

Нам в школе однажды дали послушать Рахманинова – Второй концерт для фортепиано с оркестром. Он меня очень тронул. Через несколько дней я услышал 6-ю симфонию П.И. Чайковского, она меня тоже впечатлила. Удивительно, но по сегодняшний день эти два произведения для меня остаются самыми любимыми. Я влюбился в классическую музыку через них.

Есть ли у вас любимое место для выступлений?

Любимое место трудно назвать. Пожалуй, Концертный зал Чайковского в Москве. Он уютный. Я люблю выступать везде, где меня ждут. Есть места, где я больше всего нервничаю. В памяти есть сложные воспоминания, которые обычно нас не мучают, но если ты оказываешься в определённом месте или слышишь определённую музыку, запахи, то эти воспоминания оживают. Больше всего я нервничаю во время выступлений в мюнхенском Зале королевской резиденции, где у меня проходил конкурс, а также в Большом зале консерватории в Москве и в Карнеги-холле в Нью-Йорке.

Каким был ваш путь к успеху?

Я начинал карьеру в очень сложное время. Причём я боролся больше не за свой успех, сколько за то, чтобы альт стали считать сольным инструментом. Я знаю, что существовала бумага, предписывающая в виде эксперимента включить альт в сольный план Союзконцерта на один год. Эта бумага появилась благодаря моему другу, прекрасному альтисту Дмитрию Шебалину.

Есть легенда, что Тихон Хренников закрывал дорогу Альфреду Шнитке. Но на самом деле Концерт для альта, который Альфред посвятил мне, – великолепное произведение, шедевр – на круглом столе в Союзе композиторов СССР ругали, а Родион Щедрин не стал ругать, сказал, что это замечательное произведение. Последнее слово сказал Хренников. Он поздравил Шнитке, сказал, что это великолепное достижение, потрясающее произведение.

Я отдаю себе отчёт в том, что я не возник на пустом месте. У меня была фундаментальная база. Например, во времена СССР был потрясающий альтист Рудольф Баршай, который для меня являлся эталоном альтиста-инструменталиста. Он был единственным, кто играл на альте так же качественно, как должны играть скрипачи. До него альтистам прощались огрехи. Даже у великого Вадима Борисовского – основоположника альтовой школы и моего педагога – был божественный звук, но не всегда качественный. Фёдор Дружинин, ученик Борисовского, очень умный музыкант, прекрасно играл на альте, но всё-таки допускал огрехи. Баршай же играл совершенно, но со временем игра стала ему неинтересна, он стал дирижировать, и благодаря ему возник фантастический Московский камерный оркестр, который был лучшим в мире.

Сегодняшняя альтовая школа сильно эволюционировала. Качество игры выросло на порядок. Я открыл специальную экспериментальную кафедру в консерватории. Её задача – сделать из альтиста супермузыканта, чтобы об альтисте не говорили как о скрипаче с тёмным прошлым (плохо играющих скрипачей раньше переводили в класс альта). В продолжении этой шутливой цепочки – плохо играющий виолончелист, который становится контрабасистом, а музыкант, не умеющий играть вовсе, становится дирижёром.

Расскажите о вашем фестивале в Сочи.

В Сочи с 2008 года проходит Зимний международный фестиваль искусств, артистическим директором которого я являюсь с самого начала. Любопытно, что зимой 2014 года этот фестиваль стал финалом Культурной Олимпиады. Этот фестиваль искусств очень разнообразный по жанрам. Каждый вечер на сцене Зимнего театра – театральная премьера или вечер джаза, балета, рок-музыки. Проходит большое количество выставок, образовательных проектов и т.д. Для меня очень важно, что всего за 10 лет фестиваль стал одним из самых крупных подобных проектов, проходящих в России, фестиваль очень хорошо знают и любят во всём мире. И на протяжении трёх лет сочинский дилер Mercedes-Benz «АБС-АВТО СОЧИ» нас активно поддерживает, чему мы, ведущие мировые артисты и музыканты, приезжающие к нам, очень рады. В 2017 году у фестиваля первый серьёзный юбилей: он пройдет в десятый раз. Даты юбилейного фестиваля – 17-26 февраля. Главные идеи программы Юбилейного фестиваля – «Мировые премьеры» и «Лучшее за 10 лет».

Есть ли система, с помощью которой из любого музыканта можно сделать великого музыканта?

Нет. Даже прогнозировать очень сложно. Великие музыканты – это штучный товар. Карьера = личность. Встречаются фантастически одарённые люди, но цепочка совершённых глупостей может привести к тому, что человек перестаёт быть надёжным, его перестают приглашать и забывают. Однако есть люди, которые отменяют 90 концертов из 100 и всё равно остаются на вершине. Например, пианистка Марта Аргерих. Никто не знает, придёт она на концерт или нет. Несмотря на это, её приглашают и ждут везде.

Расскажите о своих автомобилях.

Когда я был студентом консерватории, у меня был «Запорожец». Мой отец занимал довольно высокую должность и мог позволить купить этот автомобиль. Счастье владения «Запорожцем» я не могу сравнить ни с чем. Когда я проводил отца на поезд, а сам вернулся и сел в собственную машину, это ощущение очень сложно передать. Потом у меня были «Волга» и «Жигули». Первая иномарка у меня была американского производства. Это было время, когда на российских дорогах не было иномарок, поэтому все оглядывались на мой автомобиль.

С 1980-х годов по сегодняшний день я владел множеством «Мерседесов» разных моделей.

Как-то раз я был с другом на фестивале в Венесуэле. Мы спускались с горы на такси к морю. Друг сказал мне: «Сейчас я покажу тебе несколько вещей, которые можно назвать НАСТОЯЩИМИ». Мы устроились в скромном кафе у воды. По просьбе друга на наших глазах выловили рыбу и сразу пожарили. Друг попросил меня съесть эту рыбу без приправ (не солить, не перчить) и потом сказал: «Теперь ты понимаешь, что такое НАСТОЯЩАЯ рыба». Я до сих пор помню вкус НАСТОЯЩЕЙ рыбы. Он для меня самый-самый. Затем мой друг достал из кармана какой-то прибор и сказал: «Согласно показаниям прибора, мы находимся на отметке «0» над уровнем моря. Я получаю от этого НАСТОЯЩЕЕ наслаждение!»

Если следовать этой логике, то НАСТОЯЩИЙ автомобиль для меня – это «Мерседес».

Какой вы водитель?

Я считаю, что я хорошо вожу автомобиль, и каждый, кто был моим пассажиром, подтверждает это. Я нечасто, но езжу сам за рулём. В последние годы я езжу на «Гелендвагене» именно потому, что я управляю им. Управление этим автомобилем сродни игре на инструменте – мне легко, понятно и приятно, а машина послушна. Отмечу, что когда я подряд езжу за рулём несколько дней, я достигаю некоторой формы, когда автомобиль под моим  управлением не поворачивает, не тормозит и не ускоряется стремительно. Он становится частью меня и следует туда, куда мне надо. Машина для меня становится не металлической, а будто сделанной из очень тугой, но пластичной резины. Когда я это ощущаю, это значит, что я вернул свою лучшую форму как водитель. Я помню, как Святослав Рихтер однажды играл Дворжака, а я был в зале. Мне вдруг показалось, что корпус рояля не деревянный, а сделан из тугого, но гибкого материала.

Признаюсь, что я до сих пор не доверяю автомобилю, как, например, немцы, которые по скользкой дороге могут мчаться со скоростью 220 км/ч, уверенные в том, что в нужный момент автомобиль остановится или безупречно совершит манёвр. Наверное, они так уверены в технике потому, что никогда не управляли «Запорожцем».